Спустя какое-то время, Лила пришла к большому Белому Городу.

Стены его домов цвета яичной скорлупы были расписаны тонкими кобальтовыми узорами. Вдоль мощённых дымчато-белой керамикой улиц стояли бесчисленные фарфоровые вазоны и горшки цвета странствующих облаков и свежего молока.

Их размеры поражали разнообразием: от огромных, как корабельные бочки, до низких и плоских, как санки. С мешок муки, со среднее ведро, с небольшую миску, высокие и низкие, пузатые и стройные, широкие и тесные — фарфоровые горшки тысячами занимали обочины городских улиц.

Из них рвалась пышная зелень, цветущая всеми возможными оттенками синего: от лазурно-голубого до полуночно-ночного, дополняя восхитительную белизну городского окружения. На улицах была безупречная чистота, как и в домах горожан, вдосталь заполненных прекрасной фарфоровой утварью.

Тонкие женщины фарфоровых земель были прекрасны.

Их кожа сияла цветом очищенного миндаля, а жемчужно-белые волосы, уложенные столь безукоризненным образом, что ни один волосок не выбивался из причёски, делали их похожими на изящные, фарфоровые статуэтки. Лёгкие одежды, напоминающие длинные халаты, идеально красиво заворачивали хрупкие тела в нежные колокольчиковые, небесные и снежно-синие оттенки, а на ногах были сандалии сливочного цвета. Ступая по керамической мостовой, женщины издавали звон, схожий с тем, что рождает чайная ложка, задевая стенки фарфоровой чашки. А из прекрасных глубоких глаз смотрел ультрамариновый космос.

Лила шла по идеально чистым улицам Белого Города, смотрела на прекрасных женщин и изумлялась окружающей безупречности. Ей не встретилось ни единого изъяна, способного зацепить тот особенный внутренний крючок, что с ранних лет искал любые несовершенства. Непогрешимое совершенство сопровождало её в каждом доме, на каждой улице.

Выйдя на городскую площадь, Лила замерла: группа прекрасных фарфоровых женщин пересаживала цветы в вазонах, и добрая половина площади тонула в полнейшем хаосе, столь отличном от царившей повсюду безупречности.

Плодородная почва чёрной россыпью укрывала дымчато-белые плиты площади. Корни вынутых из вазонов растений чернели, завиваясь в кручёные клубки. Пролитая вода превращала почву в чёрную грязь, размазанную повсюду, и тонкие руки фарфоровых женщин, как и одежды нежных оттенков синего, были страшно испачканы.

Но горожанки казались абсолютно счастливыми, смеялись и бросали друг в друга землёй.

Лила подошла и предложила помощь, которую с радостью приняли. Погрузив пальцы в рыхлую землю, она набрала полные горсти, ощутив прохладу и щедрое изобилие. Поднеся руки к лицу, она вдохнула сырой пряный запах, и ей вдруг захотелось рассыпать как можно больше этой благодати вокруг себя, прямо на безупречные белые плиты площади. Лила сделала это и рассмеялась. И фарфоровые женщины рассмеялись тоже.

Смеясь, они возились с пересадкой и болтали. А закончив, дочиста отмыли каждую трещинку в дымчато-белой мостовой, вернув площадь к прежнему совершенству.

Переодевшись и приведя себя в идеальный порядок, женщины сели пить чай из белоснежных фарфоровых чашек, и Лила, сделав глоток, сказала:
— Вновь всё прекрасно. Надеюсь, следующая пересадка нескоро?

И женщина, миндальную кожу которой укрывала сеточка тонких трещинок, схожая с той, что бывает на старом фарфоре, улыбнулась:
— Площадь — не скоро. На следующей неделе мы пересаживаем Главную Улицу: она стала слишком безупречной. Пора вернуть ей напоминание о жизни.

Лила удивилась:
— Что значит «слишком безупречной»? Разве не к этому вы стремитесь? Белый Город — совершеннейший из всех, что я встречала.

— Это так, — кивнула фарфоровая женщина, — поэтому мы, женщины, должны делать его живым, ведь безупречность — не истинная жизнь. Природа прекрасна, но не безупречна: ты можешь встретить дырявый листок, ржавые пятнышки на травинке и насекомое без лапки. Несовершенства — неотделимая часть жизни, они и делают вещи живыми. Если их долго нет в нашем городе — мы с сёстрами их затеваем. Вечное совершенство ведёт к смерти нашей души, ведь создав, мы должны разрушать, чтобы созидать снова. Само Сердце Мира сделало женщин такими.

— И вы не устаёте? Каждый раз вам нужно вычищать до блеска белые улицы, приводя их к первоначальному виду.

— А какой вид первоначальный? Из хаоса рождается порядок, а любой порядок вновь стремится к хаосу — всё мимолётно во Времени. Сохранять незыблемую безупречность — значит сдерживать её естественное желание преобразиться в хаос, а это требует немалых сил, ведь в таком желании человек борется с самим Замыслом. Кроме того: лишь умение видеть совершенства и недостатки единым целым позволяет приблизиться к сути истинной Красоты. Когда человек так хрупок, что не может выносить несовершенства, он сосредотачивается на их поиске. А другие начинают легко им управлять, побуждая во всём добиваться безупречности. Человек вкладывает в это всего себя, тихо сгорая ради чужих замыслов и дела, что им овладевает. Ведь совершенство всегда краткосрочно и сразу желает разрушиться, а он что есть силы, стремится его удержать.

Лила вспомнила, как много себя отдавала архитектуре.

Желая взлететь на высоту, которую никак не могла достичь, она вкладывала все силы души и жар сердца. И постепенно они истощились, оставив её, как чашку, из которой выпили всё, до последней капли.

«Отчего я горела, приводя к совершенству каждый проект и замысел? — думала она. — Почему не жалела ни себя, ни времени с любимыми? Неужели всё сделанное мною казалось недостаточно хорошим из-за того, что неверно понимая Красоты я повсюду видела одни недостатки? Стремясь исправить ткань городов, я никак не могла оставить это дело и заходила всё дальше, перестав себя слушать. Я сжигала душу, как масло в лампе, не замечая, что огонь давно светит не мне. И теперь даже не знаю, чего она хочет…»

В памяти всплыли слова Хозяйки закусочной у порта: «Каждая женщина способна найти свою сердцевину, как далеко бы от неё не ушла. Нужно, всего лишь, остаться наедине с собой. В таком одиночестве можно услышать себя, ведь там говорит душа».

Потом слова солнцеглазой женщины: «За душой нужно ухаживать, как за садом, если хочешь, чтобы он плодоносил. Оставаться одной, разбирать свои суждения и чувства, расчищая место тому, что рвётся к солнцу. Видя твой упорный труд, ради будущего урожая, она снова заговорит с тобой».

И Лила подумала: «Пора остаться наедине с собой и навести порядок в душе. И немедленно, поскольку сил уходить от себя у меня больше нет. Мне нужно услышать голос души и понять, чего она хочет на самом деле. Я не выдержу прежней жизни, в которой прекрасно все, кроме меня само́й».

Лила спросила, как найти место, где можно уединиться на несколько дней, не опасаясь, что потревожат. Сейчас это очень важно.

Фарфоровая женщина понимающе кивнула и ответила:
— В Белом Городе только одно такое место. Это старые печи для обжига, устроенные в земле предками. Они далеко, за городом — сейчас наши мастера пользуются совсем другими печами. Там нет никого, но, говорят, ночами бродят души Старых Мастеров. Даже наши мужчины не ходят туда ночью. Но если не боишься — там ты определённо не встретишь ни одного живого человека.

На минуту Лиле стало страшно.
Но, собравшись с духом, она поблагодарила за совет, спросила, в какой стороне печи и, захватив еды и питья, зашагала к окраине города.