Отдают не тем, что брали

В наших местах за всякое дело платить принято.

Не сразу, так потом. Не тем, так другим.

Бывает, платят тем, что взяли. Бывает — тем, чего не сумели доделать. Порой и вовсе тем, чего за целую жизнь не приметили.

Случается и такое, что у каждого правда своя, а расплата одна на всех приходит. И хуже всего, когда приходит тихо.

Как тёмная вода в болотном озере.

Тогда и не знаешь, что лучше: за тенью податься, к болотным огням блуждать или бездумное себялюбие бессмысленным трудом перекрыть.

Но одно крепко усвоишь: что твоё — навек твоим останется, что ты отнял — всегда отнимут у тебя.

Клюква тогда с капустный кочан родилась, и домой вперёд лукошка катилась.

Поехали раз лесники на лесовосстановление. Время было весеннее, лес стоял сухой и приветливый — разобрали люди на месте мечи Колесова с сеянцами и двинулись в лес на борозды.

Был средь них парень, Егором звали.

Крепкий, но молчун и кроткий, как божья коровка. В спор не вступал, за всё извинялся и работал за пятерых.

Кто бы подумал, что судьба его так пытать станет.

Вот идёт Егор сквозь папоротник с мечом да ведром сеянцев: солнышку улыбается, птичьим песням присвистывает, бьёт в почве лунки да рассовывает молодой сосняк.

Другие сперва перекрикивались, но в работу ушли и замолчали: только кроны шумят, да дятлы постукивают.

Незаметно дело пришло к обеду.

Лесники к «уралу» с будкой стянулись, харчи достали, а Егор работать остался: он тишину чтил выше анекдотов, есть не хотел и всё дальше в лес уходил.

Вдруг смолкли птицы, стихли деревья. И такое настало безмолвие, что у Егора в ушах зазвенело. Остановился парень, ладонью по уху хлопает.

Глядит: сквозь лес огромная клюквина катится. Больше него размером, а цветом и видом — камень гранат.

Подкатилась ягода, лопнула.
Багряный свет из неё хлынул, и девушка выскочила. Платье длинное, брусничное, с калиновым отблеском. Подол и рукава в клюквенных бусинах, будто из граната точёных. Волос тёмный, в косу убранный. На голове венок из красных ягод рубиновым блеском сверкает, а пояс алый, как мак, и клюквенным бисером вышит.

Егор сразу смекнул, кто перед ним.

Про Клюквяницу ещё бабка сказывала, да только не понял он, с чего болотная хозяйка к нему явилась. Она к парням за женские обиды приходит. Хоть клюква из девичьих слёз родилась, новых она не терпит и за каждую спрашивает.

Стоит Егор, соображает: кого из девчат ненароком обидел.

А Клюквяница рассмеялась и успокаивает:
— Не потому пришла, Егорушка. Нет о тебе худого женского слова. Напротив: девчата в селе за тебя подраться готовы, смиренник-молчун. Слов-то и треть лукошка с тебя не собрать, но коли молвишь — по делу и к месту. Потому и хочу просить тебя вашему лесничему зимой пару слов передать. Сделаешь?

Лесничего Егор как пожара боялся.
Тот орал — аж обои по стенам трескались. Лишний раз подойти не хотелось, не то, что слова передать. Да как он само́й Клюквянице откажет? Она ж так устроит, что ни одна девушка потом не взглянет. А ему кой-какая недавно по сердцу пришлась…

А Клюквяница, будто разум прочла, смеётся:
— И ты Варваре глянулся: день и ночь тобой мысли полнятся. Да боится, что с духом не соберёшься подойти. Смотри, Егор, не упусти девушку! Другой такой под небом не сыщешь. А лесоводу вашему передай: коли он корыстолюбие не уймёт, деляну строителям в январе отведёт да по моим болотам к ней зимник потянет — пенять ему на себя. Не дам то место трогать! Там Глаз близко.

Скакнула обратно в ягоду и укатилась.
Птицы опомнились, листва зашумела.
Стоит Егор и в толк не возьмёт: правда видел или с устатку померещилось? Но слова запомнил.

До самой зимы в груди носил, не зная, как передать.

А в январе в село один коммерсант приехал. Егор случайно у магазина его встретил. Тот спрашивал: где, мол, у вас лесничество и как быстрей да дешевле леса купить. Где лесничество Егор объяснил. И про «быстрей» с «дешевле» тоже — закон на всех один.

Заезжий оскалился, хмыкнул и укатил.
И Егорову сердцу стало совсем неспокойно.

Слова Клюквяницы в груди бьются, а горло речным песком сохнет. Не то чтобы он был рыхлого сорту парень, но под криком в лиственный пень обращался. Ничего с собой сделать не мог: будто глох и в землю врастал.

Наутро видит Егор: лесничий на отвод собирается. Срочно и как-то радостно. С утра не орал и даже рассказал анекдот.

Колотится у Егора во лбу сердце, в глазах серые мошки разбрызганы. Чует: время для тех самых слов. Выпил стакан воды. Вдохнул глубже. Подходит к лесничему. И при всех егерях говорит:
— Клюквяница передать велела: если ты корыстолюбие не уймёшь, деляну строителям отведёшь, да туда по болотам зимник протянешь — пеняй на себя. То место нельзя трогать, там Глаз близко.

У лесничего на лбу вены сосновыми корнями вздулись. И так он заорал — на сугробах снег в полсантиметра сдуло.
Орёт про бредни, что уволит за пьянство. Такие слова вынул — на ранетках снегири целиком покраснели.

Замер Егор и слова ответить не может.
А лесничий орал-орал, да как от криков выдохся, деляну отводить укатил.

Отошёл Егор через час.

Отработал до вечера, да вода уходит — камни остаются. Слова-то он передал, но лесничий их не услышал. Не даром же сама Клюквяница о той деляне беспокоилась! Значит, важное для неё место. А может, не для неё одной…

Ходит Егор вечером по избе из угла в угол. Мать забеспокоилась даже: не заболел ли, сынок? Егор молчит, а внутри него распухает что-то. Да так, что в животе не умещается.

Рванул к двери, куртку схватил и на мороз выскочил. Пришёл домой к лесничему. Стучит, заходит и видит его в застолье с тем самым частником, какой у магазина о лесе расспрашивал. Стол у них богатый, а настроение ещё лучше.

Было. Пока Егор на порог не ступил.

Растерялся Егор, слова подбирает.
А лесничий волком глядит и молвит:
— Ты, Егор, домой иди. Да забудь, что видел. А то в лесу разное бывает…
И на ружье в углу глазами указывает.

Егор молча вышел.

На крыльце постоял. Послушал издали подлаивающую собаку. Повесил мысленно ведро на серебристый лунный серп. На белые столбики дыма над избами глянул. На то, как подмигивает разноцветными глазами снег.

Вдохнул мороза в грудь побольше. И пошёл к участковому.


Долгий тогда процесс был.
Егора с работы уволили, по судам затаскали, изба у него горела, и рёбра были точно подсчитаны.

Но он не отступил.

Тихой сапой доделал дело. И того лесничего за незаконный отвод сняли.
Выяснилось: не впервой он на сторону лес сбывал. А потому жить его определили совсем в другие места.

А к Варваре Егор подошёл.

И на свадьбу подарил диковинный алый пояс, расшитый гранатовыми бусинами в виде клюквы. Она всё пытала: где взял такой? Но он молчал и ни в какую не сознавался. Сильная меж них любовь жила, и счастье их было долгим.

Да однажды обидел Егор жену крепко. А она зарыдала так, будто внутри неё что-то лопнуло. Правда слезы смахнула быстро. Сказала, что всё пройдёт. Но пара слезинок успела упасть ей на пояс. Одна бусина на нём дрогнула, и все почернели, как угли, одна за другой. Птицы за окном разом смолкли.

Повернулся Егор и видит: лежит у крыльца огромная клюква. Тяжёлая. Тёмная. Не ягода будто, а камень, налитый кровью.

Шагнул на крыльцо — Варвара за ним следом. Ступил было назад, да ноги не послушались, как корни сквозь доски пустили.

Когда ягода лопнула, свет из неё хлынул уже не багряный: густой, почти чёрный. И Клюквяница вышла не та, что была в лесу, а много и много старше. На почерневший пояс взглянула. Потом на Варвару. Глаза на Егора перевела и тихо молвила:
— Я ж тебя просила…

Хотел Егор ей ответить, да слова из него не вышли.

А Клюквяница к Варваре шагнула, на поясе бусину тронула — он расстегнулся и камнем на землю упал. И стала Варвара глядеть мимо Егора. Даже не мимо, а будто бы сквозь него. Сама шагнула в клюквину.

За ней и Клюквяница. Ягода укатилась, а из упавшего пояса вырос куст красной смородины.

Егор у него каждый вечер сидел, даже зимой. Ягоды сорвать не давал. Да, говоря начистоту, никому и не хотелось…

Горькие они были.

Как Варины слёзы.

Была у нас девчонка — Надежда.

Красавица невиданная, а нравом — чёрт во весь рост.

Парни к ней липли, как репей к собачьему хвосту. Кольца вокруг неё вили, петли вязали — да никто её сердца не коснулся.

Один даже к бабке ходил. Та полстакана воды нашептала, золы с солью кинула, плюнула и к Надюхе отправила. Он умудрился ей воду споить и спрашивает:
— Есть ли у меня хоть тень надежды?
Надюха смеётся:
— Тень и у зайца есть, когда тот бежит, да поймать трудно.
Тот и ушёл ни с чем.

Так она парням мозги на веретено и крутила. А подарки с них мешками собирала. Девчата её спрашивают:
— Неужто, Надюша, тебе никто из ребят не глянется?
Та хохочет да отвечает, что весь их прок в карманах лежит — его она и вынимает. И продолжает парней дурить. Пудру могла запудрить и море заморочить.

А те других девчат видеть совсем разучились. Три года в селе ни одной свадьбы: все женихи на поручениях. То духи импортные Надюхе ищут, каких не достать, то украшения тащат, что в журнале ей глянулись. Из штанов выскакивают, а она, как царевна в тереме о тридцати венцах, только новые задачи выдумывает. И что бы ей люди ни говорили: хоть поленом по голове, хоть головой об полено.

Осенью собрались девчата за клюквой.
И Надюха пошла: клюква тем годом родилась почти с яблоко-дичку — собирать одно удовольствие. На болоте разбрелись ягодницы по кочкам. Мох зелёный, сырой, пушистый. Клюква будто молодой кровью налита, аж в глазах красно. В тихой воде солнце умывается, облака перья чистят, да лягушки булькают изредка. Хохочут девчата, меж кочек шутки перекидывают, клюкву горстями берут. И Надюха берёт-берёт, да поворачивается соседке пару слов молвить, а та не слышит будто. Метра до неё нет, а бровью не ведёт и не отвечает. Надюха повторяет громче — всё без толку. Кричит во весь голос, в плечо соседку толкнуть пытается — ничего не выходит. Подружки смеются и словно забыли, что с ними ещё одна была.

Испугалась Надюха как следует.

Замерла. Глядит, как девчата ягоду берут, как домой собираются, как багульник рвут. Будто облака плывут: смотреть можно — рукой не возьмёшь. А потом — щёлк! Голоса у них выключились. Губами шевелят, а слышно только как болота вздыхают.

И видит Надюха — гадюка ползёт. С виду обыкновенная, да две головы, и у каждой на шее клюквенные бусы. А там, где она прошла, ягода, какую хвост задел, рубином сверкать начинает. Россыпью камни во мху лежат, искрами пурпурными светятся.

Дрожит Надюха, как на ветру мошка. А двухголовая подползла, в метре остановилась, глядит на неё и будто ждёт чего-то. Видит Надюха: по гадючьему следу клюквина катится. Огромная, больше человека, а цветом и видом — камень гранат. Подкатилась клюквина, лопнула. Багряный свет из неё хлынул, и девушка выскочила. Платье длинное, брусничное, с калиновым отблеском. Подол и рукава в клюквенных бусинах, будто из граната точёных. Волос тёмный, в косу убранный. На голове венок из красных ягод рубиновым блеском сверкает, а пояс алый, как мак, и клюквенным бисером вышит.

Надюха ахнула: неужто сама Клюквяница! Не иначе видела, как парни замучили — заступиться решилась!

А Клюквяница, будто мысли прочла, кивает:
— Верно говоришь, зря не лечишься. Помогу я, Надюша, беде твоей горькой. Только клюкву сначала умыть подсоби, я одна умаялась. Много её: пока каждую на ночь умоешь — солнце встаёт. А с утра уже воском натирать надо, чтоб ярче блестела. В общем, вот тебе, девица, серебряный таз дождевой воды и полотенце из лунной пряжи. Ты здесь начинай, а я с другого края болот навстречу пойду. Бусинку тут оставлю: она змея умная, лучше любой собаки обучена, никому в обиду тебя не даст.

Скакнула в клюквину и укатилась так, что мох не примялся.

Бусинка обеими головами улыбается. Раздвоённые языки из пастей вывалила, хвостом по-собачьи подмахивает и чёрными палочками в золотых глазах на явившийся таз с полотенцем указывает — начинай, мол.

Хотела Надюха удрать. Да сколько ни шагала — всё к тазу с полотенцем возвращалась.

Решила попробовать клюкву умыть. Взяла полотенце, в тазу намочила, потянулась к ближайшей ягоде, а та хохочет да откатывается. Бегает Надюха за ягодой — ни одной взять не может. А Бусинка думает — игра такая, радуется и следом рубиновой лентой стелется. До утра бегали, но ни одной не умыли. Надюха без ног. У Бусинки языки по земле тянутся.

Клюквяница явилась, нахмурилась и говорит:
— Теперь-то умываться поздно — утро глаза открыло. Бери воск, натирай ягоду.
Исчезла, а вместо таза с водой другой появился, с белым воском. И лоскут серебряного бархата рядом.

Бусинка одной пастью лоскут цапнула, второй за другой его край ухватилась и треплет меж двух голов в разные стороны. Поиграла и в руку Надюхе лоскут суёт: пора, мол, работать.
Надюха снова сбежать хотела. Семь кругов по болотам дала, но каждый раз обратно приходила. Взялась клюкву натирать, да та смеётся над ней и укатывается. Новый вечер пришёл, а бархатный лоскут ни одной ягоды не коснулся.

Днём Надюха заметила, что у неё тень пропала. Будто не было никогда, а ещё отчего-то ни есть, ни пить не хочется. Тут Клюквяница подоспела и говорит:
— Это я урядила, чтоб клюкву пестовать сподручней было, на трапезу не прерываясь. Бери серебряный таз и лунное полотенце.

Надюха в ноги Клюквянице рухнула:
— Отпусти, матушка!
Та отвечает:
— Так я и не держу, сама не уходишь.
Надюха спрашивает:
— Есть ли хоть тень надежды с болот уйти?
Клюквяница ей:
— Тень-то и у комара есть, когда тот летит, да поймать трудно.

В клюквину скакнула и укатилась. И Бусинка за ней уползла, только след из рубинов рассыпала.
Минуя месяц, клюква умыть себя позволила. Ещё через два и с воском дело наладилось. А через три к Надюхе тень вернулась. Только странно: вокруг ни камень, ни куст теней не отбрасывают, а её тень густая и длинная. Лежит перед девушкой и будто сама дышит.

Шагнула Надюха — тень шевельнулась. Но не зеркально, а сама по себе, как живая. Во весь рост перед ней встала и говорит, что знает, как с болот выйти. Пошла Надюха за тенью, да скоро поняла, что та её кругами водит. Назло по пояс в чёрной гнилой воде, склизких еловых корнях и тине. Даже в Чёрную Топь увести пыталась, измучила, а выхода с болот не указала.

С тех пор у нас и говорят: нельзя идти так, когда тень впереди шага лежит.

От себя человека увести может.
За ложной надеждой.

Макар тогда из армии вернулся.

Расцвёл: плечи широкие, речи далёкие, глаз вольный, волос смольный. Гусиным клином девчата за ним потянулись, за той разницей, что к перелётам не тяготели.

Лестно Макару девичье внимание.

Принарядился. Кудри пригладил, будто телята голову облизали. Балагурит, прибаутками перекидывается, но серьёзных дел ни с кем не заводит. Отец его спрашивает: чего ждёшь, паря? А он отвечает: жениться успеется, а молодость – одна.

Гулял-гулял, а запала ему в сердце одна девчонка – Татьяна. Третий год весна с её красоты жмурилась. И так далёко пустил Макар Татьяну в сердце, что выйти за него предложил, а она согласилась.

Свадьбу назначили через три месяца.

Со всех сторон родители рады: ладная пара выходит! Макар в другое село поехал: на свадьбу деньжат подсобрать. И в том селе на почте Алёну встретил. На солнце и то недолго смотреть можно, а на неё – никак. Сам не понял, как за неделю девчонку сосватал. А та в беспамятстве согласна на край земли.

Свадьбу назначили в тот же день, что с Татьяной.

Макар того и не вспомнил, а как вспомнил – похолодел. Алёне сказал, что на заработки поедет и в третье село двинул. Но в третьем селе третья девчонка – Полина. И если первых двух сложишь да на шестнадцать помножишь – мало покажется.

За две недели и у Полины свадьба наметилась, там же, где предыдущие две.

На третьей обещанной свадьбе Макар прозрел всё же. Опомнился, за голову схватился. И удрал в большой город.

А девчата в сёлах остались, жениха дожидаться. Только дело к женитьбе подходит, а Макара всё нет. Вот и свадебный день прошёл, а невесты незамужними ходят. Они давно поняли, что Макар не вернётся да, как водится с женским сердцем, надеялись до последнего.

В день свадьбы уже взревели в голос. Все трое. Из трёх разных мест.

И у Клюквяницы разом три озера помутнели.

Восемьсот озёр на наших болотах: она в них глядит и видит всё, что на белом свете делается. Глянула Клюквяница в воду, узнала обо всём. Три клюквенных бусины с пояса сорвала и в помутневшие озёра по одной бросила. И прикатили в те сёла три честных хороших парня, с которыми девушки своё счастье поздней нашли.

А после Клюквяница грозовой тучей нахмурилась. И мох вокруг неё как полночь посинел. Она синего мха ущипнула и в озеро, что Макаров город являло, кинула. Макара в том городе не стало, а к болотным огням новый добавился. Жиденький, прозрачный, зеленовато-белый.

Похожий на пламя свечки.
Да оно, хоть и малое, всё же греет, а этот согреть не способен был.

Только тускло светить, да блуждать неприкаянным.

Зима тогда стояла лютая.

Лесные речки до дна промёрзли, ветви ледяным стеклом сковало и стояли они – ни вздохнуть, ни шелохнуться. Пихты звенели хрустальными иглами, лоси по брюхо в сугробах вязли, и на рогах у них иней узорами вился, будто сама метель синие письмена выводила.

Злится Леший на Зиму. В три шерстяных одеяла кутается, у костра в валенках приплясывает, бранится:
– Да разве ж можно так с живыми-то? Почто ты, матушка, без меры лютуешь?

Загудела Зима:
– Это я-то без меры? Зимние законы суровы да праведны! Тяжко в них жить, да выживает сильный. По зимнему суду всяк на своё место становится, и сразу видно, кто из чего слеплен.

Дуется Леший, ворчит:
– Через край хватаешь. Заигралась силушкой!

Осерчала Зима:
– Коли я не по правде сужу – иной судья будет! Только впредь не ропщи, хрычовина!

Вынула Зима из кармана соль да щепоть в сугроб бросила. Снег до земли истаял, и на том месте глыба выросла – не то сосулька, не то гора. Скала солёного льда стоит, от соли не тает, и зимнее небо так высоко поднимает, что Орион на самую макушку небосвода взлетел и сделался не больше кедровой шишки. Сверкает лёд сапфировой синевой, и знаки по нему высечены – древние, не для людского глаза писанные.

Развела Зима у той глыбы костёр и давай лёд топить. Дрогнула соляная скала. С треском, будто гром ударил, раскололась.

Вышел из неё волк – Лютень.

Так могуч – голова до туч, до того смел – горящие угли съел. В глазах сапфира осколки, в шерсти – стальные иголки. Где лапой ступает – полынь зацветает.

Бьются в Лютневой груди семь сердец, и все – справедливые.
В каждом своя любовь живёт:
в первом – к действию
во втором – к свободе
в третьем – к истине
в четвёртом – к знаниям
в пятом – к простоте
в шестом – к миру
в седьмом – к тишине.

Говорит Зима:
– Вот воевода волчий. Его суд всегда справедлив будет: не ошибётся, не собьётся. Левой лапой праведного согреет, правой – лиходея заморозит. И мне, и тебе он теперь судья. Над ним одна лишь Природа стоит.

С тех пор шли к Лютню со всякою тяжбой. Судил он строго, но великодушно. Был терпелив к бедам и беспощаден к нечистым помыслам. И не нашлось того, кто укорил бы его, будто он не по правде дела ладит.

И люди его правосудие знали.


Жил у нас в селе пасечник – Захар. Человек тихий, тёплый, делом чистым занятый. С пчелой, известно, с кривыми помыслами не сойдёшься. За мастерство Захара высоко ценили: мог к улью ухо приложить и точно сказать, когда семья роиться вздумает.

Но захворала у него жена. Ведунья глянула и говорит: «Опухоль растёт. В больницу вези, резать надо. Лечиться долго придётся, да жить будет. Только деньги собирай». Собрал Захар, что было. Операцию сделали, а лечение тянется. Деньги растаяли, многое пришлось продать, а надобно ещё. Подумал Захар и двинулся в лес, на пасеку. Выбрал улей, сел у летка и зашептал пчёлам что-то. Те замерли, смолкли. Потом зазвенели, будто мелкое серебро посыпалось, поднялись всей семьёй и улетели.

А Никитка, Захаров сын, как раз за отцом пошёл. Пятнадцать ему было, на пасеке давно помогал. Видит парень издали: отец возле улья в траве сидит, руки у груди пригоршней держит. Удивился Никитка, за деревом затаился. Глядит: рой вернулся, пчёлки над отцовыми руками по одной мелькают, и каждая будто искру сбрасывает. А в руках тихонечко горка растёт. Золотого песка.

Замер Никитка, дождался, пока пчёлы закончили. Захар песок в кулаках зажал, улью поклонился, пчёлам что-то шепнул, и труженицы к делу вернулись. Захар уехал в город, привёз оттуда денег, и жена его после того ещё тридцать лет прожила.

В полную зрелость Никитка вступил, когда матери не стало. С отцом пчеловодствовал по пятам ходил. Захар-то рад: сын дело наследует. Да только у Никитки другие помыслы были – горел заветный шепоток подслушать. Но отец с тайным словом к пчёлам с тех пор ни разу не ходил. Оттого Никитка с каждым годом всё сильней на него озлоблялся.

Как мать скончалась, в Никитке будто ветка сухая хрустнула. Задумался: жизнь проходит, достатка нет, весомого уважения – тоже. Отец заветным словом владеет, а настоящих дел не ведёт! И пошёл в Никиткиной душе грибок, не хуже му́кора, что ульи губит. Сыреет душа, в белой паутине гибнет, и чёрные точки множатся.

Не выдержал однажды, пристал к отцу на пасеке:
– Видал я всё тогда! Передай шепоток!

У Захара в глазах будто ставни захлопнулись. Взглядом в себя ушёл и оттуда гудит:
– То слово древнее и тёмное. Водяной его прадеду открыл, оно его и сгубило. Теперь и я во мрак душой сорвался. Нельзя, чтоб ты следом пошёл. Работай с терпением. Праведно.

Никитке будто дымокуром в лицо пыхнули. Шарахнулся сперва, а после чует – жжёт изнутри, словно сотня пчёл сердце изжалила. Поднялась в нём злоба, да такая – сам себя не узнал. Забросила злоба Никитку позади отца, сгребла старика в охапку, затолкала в постройку на краю пасеки и рычит:
– Здесь посидишь, пока не выдашь!

Захар отвечает мирно:
– Посижу.

Глядит на сына так, будто давно этого ждал, отчего Никитка ещё лютее зашёлся. Видать, грибок с души и на разум перешёл.

Всё лето он отца в лесной постройке продержал. Селянам сказал, будто старик к брату уехал. Еду носил через день и каждый раз пытал: «Говори шепоток, старый шершень!» Но Захар ни слова не выдал. И в злобе своей Никитка не заметил, как лето ушло. Опомнился, когда одна осенняя ночь заморозками насмерть отца усыпила.

Спит Захар мёртвым сном, а на стене рядом с ним нацарапано: «Прошу суда себе и сыну». Ледяной синевой надпись светится, и Никитку таким ужасом придавило, что он отца не хоронить повёз, а к болотам. И где-то там трясине его отдал.

Пошёл обратно к пасеке. А лес вокруг – не лес уже. Чёрно-белым стал. Одно дерево сплошь чёрное, другое – белое, как мука. И на каждом листке рукой отца слова выведены: на белых чёрным – «шепоток», на чёрных белым – «заветный». А хвойные всеми иголками в глаз целятся, будто стрелы пустить приготовились.

Дошёл Никитка до пасеки на восковых ногах. Видит: у постройки волчара стоит огромный. Никитку заколотило. А зверь его взглядом сверлит и молча лапой на дверь указывает. Открыл Никитка, а там весь пол золотым песком усыпан. Ступил внутрь – песок его за сапоги схватил и вниз потянул. Влечёт зыбун в погибель.

Мечется парень, бьётся, до губ уже утоп и в рот ему золото сыплется, горло забивает, душит. Плюётся Никитка песком, хватает ртом воздух, а зыбун его – раз! – и вытолкнул по плечи наружу. Дал вдохнуть. И снова затягивает. Пока Никитка золотом плеваться не начнёт – топит. А после опять наружу толкает, чтоб заново утопить.

Волк снаружи стоит. Молчит и смотрит, как Никитка золотом захлёбывается. Поглядел немного, а после правой лапой дверь притворил. И от места, где он дерева коснулся, разбежались морозные узоры – лазурные, васильковые, колокольчиковые, сапфировые, белые. Расписали избушку снаружи, синими лентами внутрь скользнули и сковали всё мёртвым льдом.

Волк постоял, пока внутри не стало тихо. Отвернулся и, не оглядываясь, в чащу ушёл. А избушка под землю осела, и место травой затянулось.

Холоден был Лютень, как солёный лёд. Ни на одном суде ни одно его сердце не дрогнуло.

До той самой поры, пока он Лютицу не встретил. От её янтарных глаз позолотел воевода внутри, хоть внешне остался прежним – серебряно-серым.

И говорили, что его суровый нрав, с тех пор, на снежную порошинку, а всё же мягче сделался.