Болото не врёт и не объясняет.

Сперва на болотах всё простым кажется.

Кочка она и есть кочка. Тропка — тропка. А коли много чего имеется, так и счесть можно.

Так мыслят те, кто впервые зашёл.

Да не по нраву болоту, когда его в числа укладывают. И когда не свою тропу, а рубли подлинней ищут.

До поры-то оно терпит, конечно.

А потом отвечать начинает. И тогда предки за пятки схватить могут. Или спор сам собой разгорается. На ровной воде, ни с того, ни с сего. А коли разноречье не стихнет — суд будет.

Не человеческий. Другой.

Где не слова слушают, а то, что за ними спрятано.

Соболь тогда размером с лайку водился и на хлебный мякиш ловился.

Сидели раз Комариный Князь с Муравьиным Царём за кружкой берёзового сока. Друзья они были давние и до берёзовой воды большие охотники. Даже отпуск на это время брали, чтоб как следует накачаться.

Солнышко на пригорке весеннее, сок сладкий: разобрало обоих до последнего предела, и вышел меж них шумный спор — сколько на Васюганских болотах кочек имеется. Муравьиный Царь кричит: многие тысячи, а Комариный Князь твердит — миллионы.
Гудят, галдят, а согласия не находят.

Тут Комариный Князь говорит:
— Надо у Лешего спросить. У него в Поземельной Книге каждый гриб на учёте, не то что в лесничестве. Оно и понятно: он только лесничего натаскает — того в столицу забирают и шлют другого, заново учи работать.

— Не скажет тебе, княже, Леший слова дельного. — отвечает Муравьиный Царь, — не его ведомство. Он по лесу, а мы о болотах спорим. На них Клюквя́ница старшая. Её спросить надо.

Нахмурился Комариный Князь.
— Не буду у женщины спрашивать. А у Клюквя́ницы и подавно. Пятьсот лет назад я сдуру спросил, отчего клюква блестит. На смех меня подняла и до сих пор при случае хохочет. Вздор один, а не баба!

Спорят дальше, а в расчётах сойтись не могут.

Не вытерпели — вышли из отпуска.
Досрочно. На один день.

Созвали планёрки с замами, велели считать болотные кочки.

Пискнули комариные замы: налетело комариное братство с мошкой и давай над болотами серые кольца вить да ступы толочь. Кружили-летали, считали-пищали, а точного числа своему князю дать не могут. Только приблизительное, с поправкой на пятьдесят две недели и два с половиной дня.

Злится Комариный Князь. Зудит на замов, без премии грозит оставить.

А тут муравьи отовсюду стянулись.
Ровными рядами выстраиваются, каждый на всякий случай по палочке с хвоинкой прихватил: вдруг что возвести потребуется. Замы в белых касках перед строем ходят, чертежами в тубусах машут, делят муравьёв на бригады и отправляют болотные кочки считать.

Только и муравьи своему царю точного числа не выдали. На двадцать семь километров и половину сорочьего хвоста ошиблись.

Зато случайно три новых моста через речки перекинули и триста два муравейника расселили. Повысили, так сказать, класс жилья.

Хвалит их Муравьиный Царь за развитие инфраструктуры и жилого фонда. Замам премии выписывает, первым рядам руки жмёт и грамоты вручает, остальным повышает оклады. Разошлись муравьи, а друзья обратно за сок уселись.

Только не дают Комариному Князю покоя несчастные кочки. Слово за слово — и снова шумит спор.

Глядь — охотник идёт. Елисей Васильичем звали, но все Лёсиком кликали.

Ружьишко у Лёсика ладное, собака бойкая, а настроение самое что ни на есть цветущее. Идёт по лесу: посвистывает да весенние лучики согретыми плечами подбрасывает.

Комариный Князь и говорит:
— Вот! Давай Лёсика спросим! Он охотник бывалый, мы все его знаем. Сам Леший ему помогает, даром что Лёсик крещёный. Лес насквозь исходил и болота по всем диагоналям. Должен про кочки ответить, побей их гром!

Согласился Муравьиный Царь, проявились они перед Лёсиком.
У того глаза наружу, как две луковицы вылезли.

Но ничего, в лесу всякое видал. Стоит молча, глядит на обоих, а те спрашивают: что, человече, о кочках сказать можешь, а то у нас от спора языки распухли и обратно во рты не влезают.

Лёсик, не будь дурак, смекнул, что в данных нужда высокая, а персоны начальственные, и говорит:
— Сказать-то о кочках можно многое, да только рюкзак словами не наполнишь. Надо бы торговый обмен наладить: я вам про кочки сказываю, а вы мне что?

Посовещались Комариный Князь с Муравьиным Царём и сообщают, что с сего часа ни комар, ни единая мошка, ни в лесу, ни на лавке вечером Лёсика не тронет. А муравьи на каждую зиму дров заготавливать станут и в поленницы сами складывать.

Подумал Лёсик, сторговал ещё новые лыжи и начал:
— Вот глядите, руководство, как люди считают: числами из четырёх классов. Единицы есть, потом тысячи, миллионы и миллиарды. Разряды ещё используют и в таком подходе перевалили за дециллион с гуголом и поняли, что уже после десяти в сто восемьдесят пятой степени (что соответствует планковскому объёму наблюдаемой Вселенной) числа теряют практический смысл и переходят в область чистой комбинаторики. А вам же для дела надо? Поэтому скажу так: кочек на наших болотах тматьмущь непочасть несметонов бескрай полно неведомов страх сколько не счесть две.

Поляны лесные ахнули, дороги в клубки запутались, рыбы в речке переполошились, а Комариного Князя с Муравьиным Царём земля колыхнула.

Моргают они на Лёсика.

Мозгами хрустят, будто капусту режут, пытаются в головах число уложить. И вдоль кладут. И поперёк. И по диагонали. И в кольцо замыкают, а всё одно: число ни в одну голову не влезает и из ушей наружу вываливается.

Бросили мучиться. Зауважали Лёсика.
Комариный Князь серебряное шило подарил, какое всё на свете прокалывает, а Муравьиный Царь на следующую планёрку позвал — квалификацию замов повысить.
Поблагодарил их Лёсик, да пошёл потихоньку.

Те в отпуск обратно вернулись, а Лёсик шёл по лесу и думал о том, что и бесконечность не является последним рубежом в наших подсчётах, а в привычной нотации давно неудобно работать.

И о том, как повезло сегодня белому свету, что деятельное лесное начальство на предложенном числе успокоилось.

Он-то от Клюквя́ницы многое знал.
И где Кольцо Мухоморное, в котором жизнь целиком забывается, и где Пень Державный, на каком опят сколько на земле государств, где Ель Четырёствольная, времена года меняющая, где Чёрная Топь, над какой птицы не летают, а пролетая — седыми становятся. Где Стальная Осока растёт, острей любой бритвы, куда болотные огни красавиц-ягодниц заманивают.

И о главном знал: отчего на Васюганских болотах никогда, никогда, никогда нельзя кочки подсчитывать.

Тогда селяне хлеб растили, а не манжетами из пиджаков светили.

Жил у нас парень один. Рослый, крепкий, в голове светло, как в огуречной теплице, а толку — никакого.

Хватался за всё подряд: и плотничал, и печи клал, и колодцы рыл. Но печи зимой коптильней дымили и волкам подвывали, колодцы мутнели, а топору с рубанком гордиться и вовсе нечем было. А всё оттого, что не по сердцу дело искал, а разнюхивал, где деньги длиннее.

Так его в селе и прозвали: Андрюха-Разнюха. Кто ж знал, что прозвище иначе развернётся.

Перебрал Андрюха к своим тридцати все дела в районе, решил, что нет в родных землях ему ремесла, и уехал в столицу. Вынюхивать, где у рубля гнездо. Щупал, разведывал, даже на зуб пробовал — да не угадал и надумал возвращаться. Только стыд его берёт на людях-то появляться. И без того «разнюхой» дразнят, а за столицу вовсе засмеют. Решил Андрюха не в родное село ехать, а в соседнее — к бабке, отцовой матери.

Бабка внуку обрадовалась, как весеннему ручейку. Дед пару лет, как помер, заборы глядели искоса, изба до половины окошек под землю ушла с дождевыми червями здороваться. А тут детинушка двухметровая, один только лоб — с наличник. Раздала бабка заданий по хозяйству — внучок едва вертится, а сама у ворот на лавке, как оцинкованное ведро сияет, соседкам на зависть.

Полез Андрюха в кладовку за инструментом, ворота поправить. Глядит: полкладовки корзинами забито. Видно, что не пользованные.

Спрашивает у бабки, зачем ей столько, а она хитро прищурилась и повествует, что так, мол, и так, дедка твой, Миша, корзины ивовые плёл. Весь район его работу знал, и на кусок хлеба всегда хватало. Тут глянь, снасти его лежат и прутьев малость имеется. Но прутья-то, поди, никуда не годные, года три уж лежат. А ты, внучок, обуй валенки, холодно тут, ноги застудишь в своих никудышных обутках. Хоть конец лета, да тут Сибирь, не столица.

Разобрал Андрюху интерес. Он про дедово ремесло не слыхал даже, а бабка о районной славе вещает. Забыл о косых воротах, дедов инструмент разбирает, да плетение корзин разглядывает. А бабка банным листом пристала: обуй, да обуй валенки, заместо столичных чешек. В конце концов, сама сбе́гала и валенки притащила. Старые-престарые: аж труха сыплется, а подшиты и целы. Дедовы, говорит.

И ещё хитрей прищурилась.

Услышав, что дедовы, Андрюха переобулся. Да и бабку иным способом не уймёшь. Бабка заулыбалась, ушла, а Андрюха шагнул в кладовку.

И чует, как дедовы валенки пятки ему пекут.

Ноги горят, будто на печь поставил, а руки к вязанкам лозы потянулись. Вот они обруч окорённый взяли, какой у деда валялся. Вот второй к нему накрест приладили. Вот Андрюха выборку под стойку сладил, сам не понял как. Да как пошёл ряды плести и опомниться не успел, как вышло у него лукошко.

И только он из рук его выпустил, как валенки почали жарить так, что Андрюха с ноги на ногу заскакал.

А валенки будто того и ждали.

Подхватили Андрюху и понесли за село, в низменность к речке: там хороший ивняк рос. Стал Андрюха его резать и знает откуда-то, что однолетние побеги брать надо, а чтоб гибкость проверить — на палец с верхушки намотать.
Сработал Андрюха лозы, связал вязанку, и валенки домой дёрнули.

Давай он ивняк проваривать да окорять. Руки сами всё делают и дела оставить не могут. Хочет Андрюха бросить, но только подумает: валенки кипяток на пятки плещут, да крапивой подхлёстывают.

Пока совы не заухали, с ивняком возился, да спать у печки упал без памяти.

Бабка валенки тихонько с него стащила, дедовым тулупом укрыла, заулыбалась и кошке подмигнула.
Проснулся Андрюха с третьими петухами.

Сперва думал — сон ему приснился. Но нет: пол-избы завалено, и бабка среди разгрома горшками позвякивает. Спрашивает Андрюха: что это с ним вчера было, а бабка отвечает, что знать ничего не знает, да только ивняк окорённый она под навесом на сушку выложила, а внук такой же полоумный, как и дед-царствие-ему-старой-бороде-небесное. Потом улыбается и добавляет, что соскучилась по этому бедламу и творческий беспорядок уважает.

И валенки тихонько поднесла.

Андрюха завтракать сел, а сам на валенки глаз косит.

А бабка косоглаз его подмечает да будто невзначай деда вслух вспоминает. Что мастер он был по корзинам, каких не видели. Что ряды плёл так плотно, что не то, что ягода — хвоинка не выскальзывала. Что тётка Маруся, ведунья, говаривала, будто в корзинах его травы до самого дома не вяли и ещё больше сил прибавляли. Андрюха блины бабкины за обе щеки сминает и про дедово мастерство слушает.

Поели. Бабка во двор ушла, а Андрюха сел перед валенками.

Взял один, повертел в руках, глянул внутрь — валенок и валенок. Да только ставит его на пол ко второму и чудится ему, что свет в них виднеется. Будто угольев из печи выгребли, и в каждый валенок горсточку бросили. Возьмёт валенок в руку, заглянет — нет ничего. Ставит на пол обратно — свет внутри зажигается.

Боязно стало Андрюхе.
Да вспомнил, как пятки вчера калило.
Рассердился, валенки пнул и вышел во двор.

Глядит, а бабка в сплетённое им лукошко куриных яиц собрала. Да нахваливает: какое ладное вышло! Почти как у деда. Только дед ряды плотней клал, а ручки справлял покороче — так-то оно сподручней.

Сидит Андрюха на крыльце, злится.
То на бабку, то на деда, то на валенки. На всех по очереди злится, а как последнего вспомнит — заново с первого начинает.

Бабка в избу сходила, яйца выложила да пошла с лукошком в огород. Набрала огурцов, несёт на крыльцо и дальше нахваливает: ну до чего ж ладное! Лукошки Мишаня тож на двух обручах мастерил, так-то они прочней, и ягода тяжёлая дна не выставит. Но самолучшими у него выходили корзины, сплетённые ото дна, без обручей. Красота была, да и только! И ушла в избу.

Плюнул Андрюха и выругался.

Встал с крыльца, пошёл ворота править. Один палец разбил, другой порезал, на третьем ноготь поломал. Выругался, аж куры присели, бросил всё, зашёл в избу, а там бабки нет, всё прибрано, и средь пустого стола лукошко стоит.

И валенки на полу рядом.

Присмотрелся Андрюха — света не видно. Заглянул в каждый валенок — углей нет. Почесал затылок, поглубже вдохнул и обулся.

И тут понеслось!

Валенки его таскают: из избы в кладовку, из кладовки в предбанник, из предбанника обратно в избу. Руки порядок в кладовке наводят, чтоб с ивой возиться удобней было, да комель лозы, что бабка сушиться выложила, на перегиб большого пальца пробуют. И только Андрюха мастерскую себе обустроил, валенки за ивняком понеслись. Режет Андрюха лозу — и так светло на душе стало, а отчего — непонятно. Только кажется, будто он это делал, сколько себя помнит.

Снова Андрюха упал под совиное уханье.

Бабка валенки стащила, укрыла и всё кошке улыбается.

Проснулся внук — валенок нет. Спрашивает о них у бабки, а та отвечает, что так, мол, и так, лозы сработано на добрую артель, больше готовить не надо, только ждать, когда высохнет. А пока, внучок, ворота всёж поправь. А по готовности лозы она подскажет, пусть не беспокоится. И валенки выдаст. Носить-то их ещё научиться надо.

Андрюха поел и занялся воротами. Поправил на славу и пошёл поглядеть на лозу. Руки вспомнили, чем вчера были заняты. И чует Андрюха — пятки жечь начинает. А валенок на нём нет. Удивился, в избу зашёл, поел, и бабка новое дело выдала: дверь в бане не закрывается. Сладил Андрюха и с ней.
И всё лозу ходить трогать…

Насилу дождался внук бабкиного: «пора уж».

Всё починил, устроил в хозяйстве полнейший порядок. Изба глядит соколом, заборы прямые, как правда.

А ждать лозу Андрюха извёлся. Ни о каком деле столько не думал — что с ним сталось? Пятки теперь калило днём и ночью, да с каждым днём всё сильнее. И надеть валенки боязно, и без них тяжко стало: ежедень будто по углям босой ходит.

Под бабкиным приглядом лоза высохла верно.

Выдала бабка Андрюхе валенки, а он их схватил, как стриж мошку.

И только обул — будто в воду ноги поставил. Пятки враз гореть перестали и так ему хорошо стало! Смотрит на бабку, а та молчит и улыбается.

С тех пор Андрюха из валенок вылезал только ночью и в бане.

Зимой и летом носил: родными стали, как кошке усы.

И пятки жгло, когда он без них был. Да так, что не всякий стерпит.

Засел в том селе насовсем.

Работать стал ровно, не рвано: руки делали, что хотелось, а он улыбался.

Корзины его лучше дедовых выходили.
И не корзины одни: наладился Андрюха такое из ивняка творить, что про него не только в области знали, но и вся Россия-матушка, даже дальше. В одном селе под Калугой, где по местности плетёные и деревянные фигуры размером с избу красуются, его работы тоже бывали. Каждый год на тамошнем фестивале люди трудам Андрюхиным удивлялись.

Одно слово — художник.

Говорили: прозвище ему дали оттого, что он лучший ивняк разнюхивал.

А он до конца дней валенки снять боялся. И настоящим художником их считал.

После его кончины в районе музей устроили. Валенки тоже выставили, и, как первая группа пошла, один парень всё спрашивал: что это внутри у них светится?

Люди советовали ему окошки на чердаке закрыть.

А валенки через месяц пропали.
Только две ягоды клюквы на их месте лежать остались.

Жили в наших местах два друга: Авдей и Демьян.

В одной земле родились, вместе выросли, а судьбы сложились разные, как у зимы с летом.

Демьян магазины в трёх сёлах открыл, и его достаток в гору пошёл, как солнце к полудню. А Авдей всё рыбачил: что поймает да продаст — тем и кормился.

Демьян, хоть и был в делах по макушку, да выручал денёк на рыбалку с Авдеем выбраться. Вот сидят они раз в тихом месте: хвойный дымок ресницы поглаживает, река рассветная в розовом золоте, стрекозы прозрачными крыльями звякают. У Демьяна пять рыб в садке плещутся, у Авдея семь.

Глядь — медведь. Прямиком к ним идёт. Дрогнули, да бежать поздно.

А медведь подошёл и просит: дайте, други, рыбы отведать. Хоть горячей, хоть холодной, лишь бы бросить в желудок голодный. Ей-Богу, помру, не дойду до берлоги!

Авдей рыбу без раздумий отдал: кушай, друже, мне Бог дал, я тебе даю, а мне снова будет. А Демьян свою рыбу в душе пожалел. Но тоже медведю отдал, поскольку когтей испугался.

Съел медведь рыбу — сначала Авдееву, потом Демьянову. Благодарит: дай, человеки, вам Бог здоровья, не дали с голоду кончиться! Потом лапу в карман сунул, горсть малины вынул и Демьяну в пустой садок бросил. Нету, говорит, с собой больше за трапезу отблагодарить, не обессудьте и поделите. Ещё раз спасибо сказал да ушёл восвояси.

Глядят рыбаки: в садке двенадцать малиновых ягод — и все золотые.

У Демьяна аж мозг в костях закипел, а Авдей забеспокоился: много Миша за рыбу-то отдал. Для нашего улова и одной такой слишком. Пойду догоню…

Но Демьян задержал. Про зубы дарёного коня напомнил: коль Миша решил — его правда. Давай пополам делить, и дело с концом. Авдей спрашивает: почему пополам-то? У тебя пять рыб было, у меня семь. По количеству рыб Миша ягоды отдал, по количеству рыб и делить надо. А Демьян не согласен. Говорит: кабы не его рыба — Миша бы голодным остался и не быть им в живых. И потому — поровну делить следует.

Ну вышел спор.

И до того большой, что сами не решили, и Демьян в суд подал.

Дело попало к Обходову. Испортился Демьянов настрой: знали про Обходова, что честь его хранится в тени летящей птицы, а совесть запрятана в свинью с поросятами, да делать нечего.

Настал день суда.

Сидит Обходов важный, как червонный валет, малину глазами наглаживает да просит стороны изложить свои доводы. Выслушал и спрашивает Демьяна:
— Говоришь пять рыб у тебя было?
— Да, Ваша Честь — отвечает Демьян

Потом у Авдея интересуется:
— А ты владел семью рыбами?
— Да, Ваша Честь — отвечает Авдей.
— И вы утверждаете, что сами рыбы не ели?
— Да, Ваша Честь.

Обходов подумал немного и говорит:
— Ну, смотрите: предположим, вы эту рыбу приготовили бы и разделили каждую на три куска. Сколько у каждого кусков получилось бы? Пятнадцать и двадцать один, правильно? А если все куски сложить вместе, то сколько получилось бы? Тридцать шесть кусков, так? А по сколько кусков рыбы вы обычно съедаете, когда она приготовлена?

Авдей говорит, что один, а Демьян, что три.

Судья обрадовался:
— Вот! Кабы бы вы рыбу с медведем ели, то вдвоём съели бы четыре куска. И посему вам полагается четыре золотых малины. Остальное признаётся излишком, который покроет судебные издержки. А разделить четыре ягоды следует по количеству съеденных вами кусков: Демьяну три, Авдею один.

Махнул писарю, пиши, мол, постановление. Восемь золотых ягод сгрёб, молотком стукнул, аж мухи со стен попадали, и был таков.

Авдей своей малине обрадовался, а Демьян решением недоволен. Было у него пять рыб, а ягоды три досталось. Несправедливо вышло. Решил, что человечий суд справедливо не разберёт — надо идти к Лютню.

А Лютень был воевода волчий.

Грозный, но честный, как добрые весы. Семь сердец в его груди билось — и все справедливые. А когти с нервами одинаково сделаны — из железа. Все лесные и болотные споры ладил, даже между Лешим с Клюквяницей. Левой лапой согревал, правой замораживал.

Узнала жена его, Лютица, об иске Демьяновом. Бежит к мужу: волченька серенький, опять ты с человеками связываешься! Оставь ты дела их гиблые!

А Лютень отвечает: не могу, жено, коль истец пришёл — ответчика выслушать надобно.

И вышел судить.

Сверлит Лютень друзей глазами сапфировыми. Трясётся Демьян от страха, но жалобу излагает.
Авдей спокойно стоит, по сторонам смотрит, дивится: отчего у Лютнева логова лес такой странный? Чёрно-белый, но не берёзовый, а одно дерево сплошь чёрное, другое белое, как мука. И неважно пихта, рябина, али кедр с лиственницей.

Лютень обоих выслушал.

Кивает писарю, чтоб постановление делал да говорит Авдею:
— Дело у тебя, рыбаче, сложное: друг с тобой спорит. А посему уточнения требуются. Дам я каждому из вас лист смородины: к чему его приложишь, то удваивается. Была в кошельке тысяча — две станет. Но дважды одно и то же листок не удвоит — разное выбирайте. Через два дня придёте и на дело ваше повторно глянем.

Махнул Лютень хвостом, задел куст смородины. На нём два листа посеребрели и на землю упали. Подобрали их друзья и пошли до села. Демьян в дороге проверил: в бумажник листок сунул и денег там вправду удвоилось, каждой купюры по разу.

Зашли в село, разошлись к домам.

Авдей, пока шёл, дядьку Матвея встретил, с одной рукавицей: потерял, говорит, вторую. Авдей рукавицу удвоил, до пары. И верно листок-то сработал: левую сладил, а не другую правую! Потом мальчишки попались: велосипед без колеса тащили, чинить собрались. Сладил Авдей колесо. А как домой пришёл, плакат на воротах повесил: «Сегодня и завтра добавлю недостающее». Народ со всего села потянулся. Бабки кастрюли с одной ручкой тащили. Ребятня качелям вторые столбы просили. Мужчины другую лыжу справляли, заместо поломанной. А женщины принесли одиночные серёжки, горы левых ребячьих носков и туфли без каблука.

Много добра Авдей починил, а себе за два дня ничего не удвоил.

Демьян, напротив, как до избы добрался, всё подряд поудваивал. Машину вторую сделал, два гаража, дом второй. В сёлах, где магазины были, ещё по одному посадил. Всё прикладывал и прикладывал смородиновый лист, не спал почти, не успеть боялся. И без того большое хозяйство здорово подрастил, а с людьми ни рублём не поделился.

На третий день смородиновые листы работать перестали.

Пришли друзья к Лютню.

Демьян рассказать хотел, да Лютень лапищей махнул: знаю, мол, результаты, уже доложили. Сейчас второе уточнение сделаем. Ухом повёл, и мигом волки накрыли роскошный стол. Лютень говорит: угощайтесь, гости дорогие, только руками не пользуйтесь. Сели Авдей с Демьяном за волчий стол.

Демьян думает: как есть-то, руками не пользуясь? Хотел по-волчьи пастью кусок ухватить, да еда вместе с посудой уезжает. А Авдей сразу понял. Взял кусок получше и Демьяну ко рту тянет: угощайся, друже, я тебя накормлю, а ты обо мне позаботишься.

Дальше Лютень проверять не стал. Грамоты-постановления выдал и отпустил восвояси. У каждого в грамоте было написано, что полагается ему мешок шишек с такого-то кедра. Можно получить немедля, только к Лешему дойти и колотушкой по кедру стукнуть.

Пришли Авдей с Демьяном к Лешему.

Тот с решением суда ознакомился, проводил до нужного кедра и выдал мешки с колотушкой.
Ударил Авдей — нападал с кедра целый мешок золотых шишек. Леший телегу выдал: мешок домой доволочь.

Стукнул Демьян — железные шишки посыпались. Побили его как следует и простыми сделались, какие у кедра обычно бывают. Собрал их Демьян: всё ж добро, хоть продать можно, и пошёл с чем есть. Дома в сенях мешок поставил, да спать побитый улёгся.

И стыдно ему перед сном стало, что с другом так поступил. Да шишки из мешка уже по его магазинам разбежались.

И каждая обернулась горящим угольком.